Назад

Евгений Гришковец: Предисловие

Моноспектакль Евгения Гришковца, основанный на его личных воспоминаниях и творческом опыте. Это откровенный разговор со зрителями о том, как и почему, неожиданно для самого себя, человек может написать книгу о собственной жизни.

В 2018 году актер, театральный режиссер, драматург и музыкант Евгений Гришковец издал объемную автобиографическую книгу «Театр отчаяния. Отчаянный театр», где описал свой путь от подростка-«антитеатрала» до театрального постановщика. Одновременно шла работа над спектаклем «Предисловие», который нельзя назвать ни пояснением, ни «приквелом» к роману. Это совершенно самостоятельная, удивительная и захватывающая история – история о самом рождении книги. Минимум декораций – только видеоряд из личного архива, немного музыки и честный рассказ о пережитом, о повседневных событиях, воспоминаниях и впечатлениях, которые неведомыми путями перетекают в литературные образы.

Ценителям авторского театра предлагаем посмотреть онлайн видеоверсию моноспектакля Евгения Гришковца «Предисловие».

10,0

Рейтинг показывает сильные стороны фильма

Об ivi.рейтинге
10,0
недостаточно данных для вывода расширенного рейтинга
Подробнее об ivi.рейтинге
недостаточно данных для вывода расширенного рейтинга
Языки
Русский
Максимальное качество

Фактическое качество воспроизведения будет зависеть от возможностей  устройства и ограничений правообладателя

Сюжет

Осторожно, спойлеры

Евгений Гришковец выходит на сцену.

Это предисловие не к моему новому роману «Театр отчаяния. Отчаянный театр». Это предисловие ко всем книгам вообще, я буду говорить о том, как написать книгу о себе. Написанный мной роман пока – самая большая по результату и объему моя книга. Меня удивляет, что я это написал. Написать книгу о самом себе – очень странное дело. Детство я провел в Кемерово. Там я был записан в библиотеку. И вот я представляю себе, что люди в этой библиотеке берут на абонементе книгу, которую написал о себе я. Они проходят мимо меня, не узнают, а в руках у них написанная мной книга.

Звучит песня.

Я очень люблю эту песню. Знаете, на каком она языке? На индийском. Я услышал эту песню совершенно случайно: случайно зашел в кинотеатр на индийский фильм (я не же похож на человека, который специально идет смотреть индийское кино?) и случайно услышал прозвучавшую там песню. Она меня зацепила. Так это бывает. У вас, наверное, есть такие друзья, которые все знают. Они говорят: случайного в жизни ничего не бывает, а кто вы по гороскопу? Не люблю эту фигню.Повторяю: я услышал эту песню случайно. Захотел найти ее в интернете. Но для этого надо было узнать название фильма (я смотрел его не с самого начала), причем на индийском. Мне помогли в этом специальные люди, которые умеют искать в интернете. В фильме оказалось 20 песен. Все – на индийском языке. Наконец, я нашел ту самую песню. Перед тем, как ее послушать, я сильно волновался: вдруг у меня не то настроение, какоебыло при просмотре фильма. Ее пел человек примерно моего возраста, но ведь он индус, у него слоны, пальмы, Маугли. А я родом из Сибири, у нас все категорически по-другому. У него одно настроение – у меня совсем другое. Прослушал – цепляет по-прежнему. Хочу понять, о чем там поется. Надо найти переводчика, индуса. Лучше – культурного. А у нас в Калининграде нет индусов, ни культурных, ни бескультурных. Я решил обратиться к своим бывшим друзьям в Москве. Они как раз увлекаются индийской культурой. Почему бывшие? Так они ведь индийской культурой увлеклись: все время улыбаются, цветы едят. Я им песню поставил, а они говорят: перевести не сможем. Мы хоть цветы едим, но не до такой же степени. Тогда я решил обратиться в посольство, к самому культурному индусу в России – атташе по вопросам культуры. Был проездом в Москве – зашел в посольство. Атташе такой маленький аккуратный человек в круглых очках. Он песню прослушал, спасибо мне говорит. Я теперь тоже ее слушать буду. Чувствую, он меня выпроваживает. Я ему и говорю: а как же перевод? Он мне: тут нужен поэтический перевод, чтобы в рифму. Да мне бы просто слова. Нет, тут индийская философия, вы ничего не поймете. Я: дайте просто перевод каждого слова, я уж как-нибудь разберусь. Чувствую, он мои интонации услышал, понял, что мне это очень сильно нужно. Говорю: основную мысль скажите. Атташе: хорошо, да-да. Задумался, а потом говорит: глупое яблоко куда-то укатилось. И это все? Да. А про яблоню что-нибудь есть? Нет, ничего про яблоню. И тогда я понял, какая мощная сила, эта индийская философия. В двух словах вся моя жизнь описана. У нас же есть поговорка: яблочко от яблони недалеко падает. Как же мне когда-то здорово было на родной яблоне! И вот до чего я докатился: написал книгу про свою жизнь!

В детстве я не любил писать. Этим заставляли заниматься в школе. Но самым моим любимым занятием было чтение. То есть писать ненавидел, обожал читать. Я такое упоение испытывал от чтения! Но не сказать, чтобы я начал читать слишком рано. Самостоятельно читать я начал в 11 лет. До этого мне читали бабушка и мама. Об этом узнал отец: мой сын в 11 лет не читает сам? И он категорически запретил матери и бабушке мне читать: я сам ему почитаю. И отец проделал педагогический эксперимент. Он не стал меня заставлять читать, чтобы это не превратилось в наказание, не стал давать мне за чтение подарки (держи конфету). То есть ни наказания, ни поощрения. Он выбрал роман потолще, очень увлекательный, про индейцев, с прекрасными иллюстрациями. И читал он мне его так агрессивно, по-мужски. Я думаю: вот мне повезло! Отец читал мне пять вечеров, а потом сказал: хватит. Причем остановился на самом интересном месте, на самой красивой иллюстрации. Я, конечно, канючил, шантажировал. Потому что понимал: начну читать сам и никто мне никогда больше читать не станет. Но делать нечего, я взялся читать сам. И буквально через полчаса понял, что самостоятельное чтение фантастически лучше чтения вслух. Когда мне читала бабушка, то все персонажи разговаривали ее голосом. А когда читаешь сам – герои обретают свой собственный неповторимый голос. Или: читает мне мама. А я в это время разглядываю потолок, смотрю на шторы, которые колышет сквозняк. А читаешь сам – мир буквально зазвучал. Я перечитал все книги дома, все книги у родственников. Что я читал в 11 лет? Фантастику и приключения. Предпочтение отдавал фантастике. Потому что жил в Кемерово. А там – чем фантастичней книга, тем лучше. А такие книги были в дефиците. Я записался в детско-юношескую библиотеку, потов – в центральную. Перечитал все книги, который были на абонементе, переключился на читальный зал. Но когда я приходил туда после школы, все интересные книги уже были на руках, надо было приходить пораньше. Я мог это делать на каникулах или в свой единственный выходной день – воскресенье. Я тогда вставал рано утром (раньше, чем для школы) и больше часа добирался до центра города (мы жили на окраине). И мне так понравилось в читальном зале! Это было идеальное место, просто полное погружение. Ведь когда читаешь дома, тебя отвлекает телевизор, музыка, булка во рту. А еще я получил бонусы. Меня стал уважать отец. Я немного лукавил, говорил ему, как это трудно, постоянно ездить в читальный зал. Но делать нечего: тянусь к знаниям. Стал бы я туда ездить, если бы мне это не нравилось! Отец говорит: да куда ты, на улице минус сорок! Я: нет, книги ждут.

А еще меня привлекал ритуал выбора книги. За длинной стойкой сидят две несчастные печальные женщины. Ты им даешь записанное на листочке название книги. Они уходят в дверь за стойкой, а потом приносят оттуда любую книгу, какую попросишь. То есть там, за дверью – все книги на свете. Как я мечтал туда попасть! Но я понимал, что не допущен туда. Потому что я веселый. А туда можно только несчастным женщинам.

Книги были единственным доступным мне академическим искусством в Кемерово, искусством, за прикосновение к которому тебя уважали. Цирк? Кто за это будет уважать? Кукольный театр? Кино? По своей наивности я тогда думал, что кино – это просто развлечение. В городе были театры, филармония и библиотеки. К счастью, театра оперы и балета в Кемерово не было и нет. Если бы он был – нас бы мучили этим все наши школьные годы. Нет, я знал оперу и балет по телевизору. Но у меня не было родственников или знакомых, которые могли бы сказать: обожаю балет; без оперы жить не могу. А по телевизору я мог узнать об опере и балете, когда совсем делать нечего было: летний дождливый день, родители на работе, друзья не вернулись с каникул, интересной книжки нет. Вот тогда можно было посмотреть минут 10 – 15, чтобы убедиться в том, что это – самые скучные виды деятельности, придуманные человеком. Нет, я понимаю, что в зале сейчас наверняка есть люди, которым нравится опера и балет. Но ведь я говорю об ощущениях 11-летнего ребенка. Представьте. Сидит такой ребенок в Сибири и смотрит балет. Уже печально. А теперь давайте, только трезво. Почему они так одеты и принципиально не желают разговаривать? Если не знать литературную основу балета – ни за что не догадаешься, о чем эти люди пляшут. Как этих довольно мускулистых женщин можно принять за маленьких лебедей? С оперой попроще. Там хоть одеваются по-человечески. Но там тоже не разговаривают, а поют. И все больше по-итальянски или по-немецки. А даже когда по-русски – все равно ни черта не понятно. О чем они поют? Я поинтересовался. Оказывается, в основном о горе, страданиях, несчастной любви, близкой смерти. Я как это узнал – сразу не поверил. Вот мужчина с прекрасным цветом лица и, похоже, с отменным аппетитом. Проще говоря – толстый мужик. И он поет о любви к этой крупной женщине. И она его любит. Но у них же не получится любить друг друга. Вот если только поесть вместе. А любить – нет. Я увидел фрагмент, где крупного мужчину ударили ножом. Он потом минут 20 умирал и пел без остановки. И тогда я на этом виде искусства поставил крест.

Но в Кемерово была филармония. Как говорят – с неплохим симфоническим оркестром. Я впервые туда попал в шестом классе, нас привели туда в рамках программы «Классическая музыка детям». И я понял, что больше туда никогда не пойду. Я вообще-то не любил врать, липовые справки доставать, даже когда надо было на лыжах идти в марте. Но тут я понял: достану любую справку, только чтобы туда не попасть.

Представьте: здоровый веселый мальчик. А там – Шостакович! Два отделения. Я из дома потом два дня выходить не мог. Я ведь тогда не сомневался в том, что взрослые умнее детей. Они в этом мире все сделали: написали и напечатали книги, построили библиотеки. Но мне от звуков Шостаковича жить не хотелось, а взрослые слушали (и исполняли) эту музыку с наслаждением.

Нет, классика, конечно, доходила до меня. Но вся она умещалась в одну мелодию: полонез Огинского. Его замечательно исполнял на баяне наш учитель музыки. Он у нас еще военную подготовку вел. Он нам ставил пластинки с фортепианным исполнением, с симфоническим. А потом на баяне играл. Видите, дети: одна и та же музыка по-разному звучит. И это было убедительно. А там – Шостакович.

В драматический театр я попал впервые в первом классе, на сказку, на утренник. Он вызвал у меня очень серьезное недоумение. Освещенная сцена, на ней вроде бы взрослые люди. И они делают вид, что в затемненном зале, где сидит 700 человек, никого нет. И зрители тоже делают вид, что их нет. А я уже знал, что взрослые люди – очень конкретные, их не интересуют сказки, им не нужна фантастика. А тут по сцене расхаживает взрослый человек в весьма условном костюме медведя, и все делают вид, что он – медведь. Но я же вижу – это мужик! Когда я по телевизору балет видел, то понимал, что, хотя это и странно, но трудно. Это уметь надо. И для оперы хотя бы голос нужен. А театр – ни петь, ни плясать. Ничего особенного: ходят, разговаривают. Пусти меня на сцену – я так же смогу. В третьем классе я сходил на постановку «Кот в сапогах». Там актер, который кота играл, так глаза выпучивал, что я понял: этому надо учиться. У человека с улицы так не получится.

После 6-го класса нас стали водить в театр на спектакли по литературным произведениям, которые мы проходили в школе, то есть по самым худшим произведениям: «Горе от ума», «Недоросль», «Ревизор». И самое ужасное – «Гроза». Набивался полный театр школьников из разных школ. И это было взаимное издевательство, они нам играли долго и скучно. А для нас посещение театра засчитывалось как урок литературы. Не пришел – прогул. И поэтому мы глумились: шелестели и хрустели чем только могли. Но к середине первого акта запасы еды иссякали, и тогда начиналась возня. Все ползали по проходам, под креслами, норовили кого-нибудь ущипнуть. Представьте: входит такой Чацкий. А с балкона: Галина Владимировна, а чёКоновалов меня? К середине второго акта из зала начинала тянуться тонкая вереница школьников, которые отпросились в туалет. Не возвращался оттуда никто.

В 16 лет я впервые пошел в театр добровольно. Была премьера, билеты было достать трудно. Наша бедная учительница литературы достала несколько билетов, недорого. Из всего класса купил только я один, на балкон. Давали «На дне» Горького. Я уже прочитал тогда эту пьесу, и она меня потрясла. Я до сих пор считаю ее одной из величайших пьес в мире. И мне стало любопытно: как поставят эту прекрасную пьесу в нашем ужасном театре?

Я был единственный школьник среди зрителей. Вокруг меня были взрослые, пришедшие в театр по собственной воле. И они потрясли меня своим поведением. Я уже знал тогда, что поведение человека меняется в зависимости от обстановки: на работе человек не такой, как дома, на вокзале ведет себя иначе, чем в аэропорту. Из троллейбуса вроде бы выходят обычные люди. В театр заходят тоже. Но как только они берут номерок в гардеробной – их поведение резко меняется. На их лицах выражение торжественной скорби, они ходят медленно, разговаривают шепотом. Ведут себя, как будто в чем-то виноваты. Словно попали на поминки малознакомого человека, готовятся к чему-то печальному. И наряжаются люди как-то по-особому. Тут я впервые увидел дам с вуалетками, с веерами. В Кемерово, зимой!

Третий звонок. Сажусь на свое место. На сцене бегают артисты, топают. Играют просто чудовищно. Неужели их специально учат играть так, как люди себя в обычной жизни никогда не ведут? Все было фальшивым: костюмы, декорации, грим. Даже вода, которую актеры пили вместо водки, тоже плохо эту водку играла. Сатина играл актер, которого я помнил еще по «Коту в сапогах». Он точно так же выпучивал глаза. Но людям это нравилось, дамы к груди веера прижимали. Особенно зрители радовались, когда на сцену выходила единственная в театре заслуженная артистка РСФСР. При этом радоваться можно было только тогда, когда она со сцены уходила.

Я подумал, что это какой-то сговор между взрослыми, актерами и зрителями. Это ритуал какой-то особенный. Может, если я сяду к ним рядом, я это почувствую? В антракте я пересел на свободное место в партере. Второй акт был еще хуже первого. И тут я уронил зажатый в руке номерок от гардеробной. Он со звоном поскакал по полу. Заслуженная артистка отчетливо вздрогнула. Я никак не показал, что это мой номерок упал. Но человек десять зрителей безошибочно меня опознали и повернули ко мне головы. В их глазах читалось: среди нас чужой! Я вспомнил американские фильмы: приезжает человек в маленький городок, такой милый и тихий. А там – все серийные убийцы. Или секта. Но скоро я понял, что плохо не мне одному. Неподалеку мужчина отчетливо всхрапнул. Удар локтем под ребра привел его в чувство. Я пригляделся: многие страдают, терпят, в основном мужчины. В бинокль рассматривают балконы, лепнину, люстру. Один просто уставился в кресло впереди себя. Кто-то программу в десятый раз перечитывает. Им просто невмоготу. А ведь я же таких знаю, это сибирские мужики. Они такие… спесивые. За словом в карман не полезут, из-под палки или из вежливости ничего делать не станут. Если им не понравилось кино – тут же встанут, уйдут, да еще громко скажут экрану, что они обо всем этом думают. Это нас, детей, директор школы в театр ходить заставляет. А их что – директор шахты? Они сидят тут и ничего не понимают, просто потому что понять тут ничего и невозможно. И тогда я в 16 лет осознал роль театра в жизни русской глубинки: это особая территория для культурного мучения. Получается: пострадал три акта – потом пошел водки выпил. Без театра водку пить – это свинство. Надо раза 2 – 3 в год это право выстрадать.

Но я не был бескультурным человеком. Ведь я читал книги. Зачем мне нужен посредник между автором и мной? Я ведь пьесу сам прочитать могу. Я читал все свободное время, даже ото сна отрывал. И вера моя в книги была такой бездонной, просто космической. И даже когда книга мне не нравилась. Я считал, что это не автор виноват (он же такую книгу написал), а я глупый, не дорос. Как-то читал я никчемный французский роман, дурацкие разговоры персонажей (это я сейчас так говорю), и понимаю: ко мне это не имеет никакого отношения. И фантастика, и приключения – ничего ко мне отношения не имеет. Я понял, что никогда не читал книгу про себя. Но ведь книги должны быть обо всем. А обо мне – нет. Значит, ее надо написать. Это меня ужаснуло. Я ведь ненавидел писать, писать приходилось в школе. А школьное сочинение, это не творчество, а какой-то квест: надо было угадать, что нужно учительнице. Угадал – 5. Не угадал – 2. А она напрямую не говорит, намекает только. Напрямую – это уже диктант. А диктант – это насилие.

И что я могу написать? Вот читал я «Остров сокровищ», просто с упоением. Там парень – мой ровесник. А ведь я лучше его. Он книжек не читает, образования нет, прижимистый, деньги любит. Подслушал – пересказал. Я интересней. Но я живу в Кемерово на улице Химиков, а он – на берегу моря в трактире «Адмирал Бенбоу». К нему пришел пират, дал гинею, выпил рома. У нас на улице Химиков ром не пьют, но пьют такое, что Билли Бонс совсем бы ослеп, как слепой Пью. И еще я понимал, что погулять у нас в районе кирпичного завода опасней, чем с пиратами за сокровищами отправиться. А чем хорош Том Сойер? Забор покрасил, имел друга, который трубку курил. Да у нас во дворе такое курили-нюхали! Но их звали Толик и Виталик. А там – Гекльберри Финн! И враг у него был Индеец Джо. У нас были те еще персонажи, но не индейцы.

А еще я понимал, что очень трудно подобрать слова для того, чтобы выразить самые сокровенные чувства. И чувства такие я уже испытал.

Мне семь лет. Последний день августа. На следующий день – первый раз в первый класс. Уже висит дома новенькая форма, стоят в вазе гладиолусы для первой учительницы. Я стою во дворе. У меня такой маленький упругий мячик. Я бросаю его на асфальт и давлю им муравьев. Подходит отец: зачем ты муравьев убиваешь? Играю. Но ты же их убиваешь! Они не возражают. Бросаю еще раз мячик. Ты еще одного убил! Но их так много, что сколько бы я их не убил, меньше не станет. И какая разница, они все одинаковые. Отец: каждый муравей неповторим. Они маленькие, их много, кажется, что они одинаковые. Но ты убил муравья – и такого больше не будет. Он был живой, смерть исправить невозможно. Я стал думать: как так, никогда не будет этого муравья. И неба такого, как сегодня, тоже не будет. И лета такого. И бабушка умрет, раньше всех, потому что чаще всех об этом говорит. Потом – родители. А потом – я. Ничего не буду видеть и слышать. Значит, ничего не будет. И тогда я почувствовал ужас перед вечностью и небытием. Так я это и сейчас ощущаю, только без паники. Я тогда всю ночь не спал. Хотел пойти к родителям, но что бы я им сказал? Муравей неповторим, значит, бабушка умрет? И тогда я перестал быть безоблачно счастливым, хотя и остался веселым.

У меня чудом сохранилась кинопленка, на которой мне 16 лет. Кому меньше 30 лет, даже не представляют, что предыдущие поколения не видели своего киноизображения, только на фото или в зеркале. Камеры были дорогие. Но у меня приятель учился в Институте культуры, ему дали задание, он попросил меня быть статистом. Он два дня меня снимал. Я одет тут диковинно: сапоги, которые любил так, что мыл их, как человека. Почти модная синяя куртка, вельветовые джинсы вишневого цвета. И усы, которыми я гордился. В школе усы были только у учителя музыки, учительницы химии и у меня. Вот вы видите человека, который не терпел театра, оперы, симфонической музыки, любил фантастику и начинал с трудом читать Толстого, Достоевского, Чехова, Бунина и Горького. Я тогда еще ни с кем не целовался, не думал, что у меня будут жена и дети. И что я напишу о себе книгу. Думаете, меня этот человек умиляет? Мне неловко даже на его фото смотреть, вспоминать его дурацкие мысли, нелепые эротические фантазии.

Я поехал на каникулы в Томск, пошел на лекцию в Дом ученых и попал на спектакль пантомиму. Я влюбился в пантомиму, в Кемерово пошел заниматься в студию, забросил учебу и смог поступить только на филфак местного универа. Был счастлив целый год: читал и занимался пантомимой. Потом меня забрали в армию, точнее на флот, на три года.

Первые полгода я был на острове Русский – самое страшное время в моей жизни. Потом служил на корабле, где меня полюбили, потому что я пересказывал матросам прочитанное. Наш боцман – виртуоз мата – обожал слушать рассказы Джека Лондона.

Я отслужил два года, на меня навалилась тоска: друзья уже вернулись домой, а мне еще год служить. Готов был уплатить любую цену за то, чтобы этот год прожить не на службе. И во время выполнения хозяйственных работ мне повредило палец. Боцман сказал: все, долг родине отдал, поедешь домой. Но я упросил военврача пришить мне палец. И он это сделал. Без анестезии. Я благодарен этому человеку, ведь без указательного пальца правой руки я прожил бы совсем другую жизнь.

Оформить подписку