Среди массового зрителя по-прежнему встречается заблуждение, будто фамилия Франкенштейн – это имя того самого культового чудовища, сшитого из многочисленных трупов и оживлённого мощным разрядом электричества. Однако ещё классический фильм 1935 года «Невеста Франкенштейна», который теперь смотрится довольно забавно, успешно разрешает недоразумение с именами-фамилиями. В той древней постановке с Борисом Карлоффом в роли монстра актриса Эльза Ланчестер играла его невесту, а сама создательница этого сюжета Мэри Шелли – дублёршу, которая, по всей видимости, вдохновила сценариста и режиссёра Мэгги Джилленхол на создание своей интерпретации сюжета о любви монстра. И это поистине потрясающая роль Джесси Бакли, оставлявшей следы укусов на декорациях и на своём галантном партнёре Кристиане Бейле. Именно её имя, а вовсе не название фильма, заслуживало бы восклицательного знака.
Новая история о спутнице чудовища, которого тут называют Фрэнк, представляет собой шумную, жестокую, бескомпромиссную чёрную комедию с элементами «Рокки Хоррора» и данью уважения высокомерной утончённости «Молодого Франкенштейна» из пародии Мела Брукса. Но также это и гангстерская поездка из бурных 20-х и 30-х годов, когда мистер и миссис Фракенштейн переосмыслены как своего рода Бонни и Клайд после смерти. В качестве фабулы Джилленхол использовала идею о том, что Мэри Шелли – коварный призрак, извергающий в темный мир преисподней своё аристократическое презрение к посредственным мужчинам, окружавшим её при жизни, и жаждущий теперь подходящей живой женщины, через которую можно было бы проникнуть обратно.
Шелли встречает Иду в исполнении Джесси Бакли, привлекательную особу, которая тусуется в чикагском клубе, принадлежащем главарю гангстеров Лупино. Когда призрак Мэри вселяется в Иду, то её тело содрогается от одержимости, она бормочет, дёргается и фантазирует британским акцентом миссис Шелли, словно это нечто среднее между Риган из «Изгоняющего дьявола» и очень чопорной версией культового комика Чарли Чака, но затем сам монстр Франкенштейна появляется в кабинете доктора Корнелии Ефрониус, жалобно прося о невесте, чтобы смягчить свое одиночество. Они выкапывают Иду и возвращают её к жизни; Ставшая нежитью Ида обзаводится растрепанными волосами, тёмным языком и чернильно-чёрными следами на губах. Без влияния сподвижницы Волан-де-Морта Беллатрисы Лестрейндж очевидно не обошлось.
В свою очередь, Монстр в исполнении Кристина Бейла – совсем другое творение, чем романтичный красавчик от Джейкоба Элорди в более изысканной и утончённой экранизации Гильермо дель Торо. У него исполосован швами лоб, лицо избито и покрыто синяками, как у старого боксера, истерзанного ударами; и поначалу в его заботе об Иде есть что-то застенчивое и почти что отеческое. Его представление о мужском стиле – это элегантный голливудский кумир Ронни Рид, которого играет Джейк Джилленхол. Такая яркая пара заслуживала складного и упорядоченного фильма. По факту же кажется, что были упущены несколько возможностей: например, постановщица пренебрегла свадебной церемонией. Бакли привносит в кино невероятное безумие, отлично смотрится в паре с невозмутимым Бейлом, особенно когда они начинают задорно отплясывать вместе с другими участниками вечеринки, но, как и в случае с сиквелом «Джокера», влюблённые существуют отдельно, а кино с чёткими смыслами – отдельно.
С динамикой у фильма серьёзные проблемы. От «Невесты!» вовсе не требовалось быть хоррором, но слишком уж многие сцены имеют мутный, статичный ритм, который кажется плохо сымпровизированным. Главный же прокол Мэгги Джилленхол в том, как она подошла к теме феминизма. Фраза Иды «я бы предпочла этого не делать» означает, что она предпочла бы не делать того, что ей говорят, чтобы соответствовать мужскому миру. Поэтому она становится феминисткой, вдохновляя волну революции. Женщины повсюду восстают, обозначая свое единство татуировками на губах черными чернилами. Но революция, в том виде, в котором она представлена, никогда не бывает полностью раскрашена, она абстрактна. И поэтому она кажется бесполезной. Случайный порыв рано или поздно приводит к мрачной бесцельности, а она, в целом, гораздо больше подходит настроению оригинальной книги. Фильм получился живым, но эта живость подобна агонии перед трагическим концом. И веселиться не захочется.
Среди массового зрителя по-прежнему встречается заблуждение, будто фамилия Франкенштейн – это имя того самого культового чудовища, сшитого из многочисленных трупов и оживлённого мощным разрядом электричества. Однако ещё классический фильм 1935 года «Невеста Франкенштейна», который теперь смотрится довольно забавно, успешно разрешает недоразумение с именами-фамилиями. В той древней постановке с Борисом Карлоффом в роли монстра актриса Эльза Ланчестер играла его невесту, а сама создательница этого сюжета Мэри Шелли – дублёршу, которая, по всей видимости, вдохновила сценариста и режиссёра Мэгги Джилленхол на создание своей интерпретации сюжета о любви монстра. И это поистине потрясающая роль Джесси Бакли, оставлявшей следы укусов на декорациях и на своём галантном партнёре Кристиане Бейле. Именно её имя, а вовсе не название фильма, заслуживало бы восклицательного знака. Новая история о спутнице чудовища, которого тут называют Фрэнк, представляет собой шумную, жестокую, бескомпромиссную чёрную комедию с элементами «Рокки Хоррора» и данью уважения высокомерной утончённости «Молодого Франкенштейна» из пародии Мела Брукса. Но также это и гангстерская поездка из бурных 20-х и 30-х годов, когда мистер и миссис Фракенштейн переосмыслены как своего рода Бонни и Клайд после смерти. В качестве фабулы Джилленхол использовала идею о том, что Мэри Шелли – коварный призрак, извергающий в темный мир преисподней своё аристократическое презрение к посредственным мужчинам, окружавшим её при жизни, и жаждущий теперь подходящей живой женщины, через которую можно было бы проникнуть обратно. Шелли встречает Иду в исполнении Джесси Бакли, привлекательную особу, которая тусуется в чикагском клубе, принадлежащем главарю гангстеров Лупино. Когда призрак Мэри вселяется в Иду, то её тело содрогается от одержимости, она бормочет, дёргается и фантазирует британским акцентом миссис Шелли, словно это нечто среднее между Риган из «Изгоняющего дьявола» и очень чопорной версией культового комика Чарли Чака, но затем сам монстр Франкенштейна появляется в кабинете доктора Корнелии Ефрониус, жалобно прося о невесте, чтобы смягчить свое одиночество. Они выкапывают Иду и возвращают её к жизни; Ставшая нежитью Ида обзаводится растрепанными волосами, тёмным языком и чернильно-чёрными следами на губах. Без влияния сподвижницы Волан-де-Морта Беллатрисы Лестрейндж очевидно не обошлось. В свою очередь, Монстр в исполнении Кристина Бейла – совсем другое творение, чем романтичный красавчик от Джейкоба Элорди в более изысканной и утончённой экранизации Гильермо дель Торо. У него исполосован швами лоб, лицо избито и покрыто синяками, как у старого боксера, истерзанного ударами; и поначалу в его заботе об Иде есть что-то застенчивое и почти что отеческое. Его представление о мужском стиле – это элегантный голливудский кумир Ронни Рид, которого играет Джейк Джилленхол. Такая яркая пара заслуживала складного и упорядоченного фильма. По факту же кажется, что были упущены несколько возможностей: например, постановщица пренебрегла свадебной церемонией. Бакли привносит в кино невероятное безумие, отлично смотрится в паре с невозмутимым Бейлом, особенно когда они начинают задорно отплясывать вместе с другими участниками вечеринки, но, как и в случае с сиквелом «Джокера», влюблённые существуют отдельно, а кино с чёткими смыслами – отдельно. С динамикой у фильма серьёзные проблемы. От «Невесты!» вовсе не требовалось быть хоррором, но слишком уж многие сцены имеют мутный, статичный ритм, который кажется плохо сымпровизированным. Главный же прокол Мэгги Джилленхол в том, как она подошла к теме феминизма. Фраза Иды «я бы предпочла этого не делать» означает, что она предпочла бы не делать того, что ей говорят, чтобы соответствовать мужскому миру. Поэтому она становится феминисткой, вдохновляя волну революции. Женщины повсюду восстают, обозначая свое единство татуировками на губах черными чернилами. Но революция, в том виде, в котором она представлена, никогда не бывает полностью раскрашена, она абстрактна. И поэтому она кажется бесполезной. Случайный порыв рано или поздно приводит к мрачной бесцельности, а она, в целом, гораздо больше подходит настроению оригинальной книги. Фильм получился живым, но эта живость подобна агонии перед трагическим концом. И веселиться не захочется.