Семейная драма 2025 года «Сентиментальная ценность» режиссера и сценариста Йоакима Триера («Худший человек на свете») онлайн смотрит на возможности искусства как моста между памятью и молчанием и играет с воспоминаниями при помощи дышащего и поскрипывающего в знак протеста старого дома, погружая в атмосферу растянувшегося на десятилетия эха проблем одной артистической семьи из норвежской столицы. Работая совместно со сценаристом Эскилем Вогтом, постановщик делает главной героиней Нору Борг (Ренате Реинсве), известную театральную приму из Осло, подверженную паническим атакам, и выстраивает нарратив относительно отношений с известным отцом-кинорежиссером Густавом (Стеллан Скарсгард), который возвращается к дочери с новым фильмом для съемок и его сценарием. Поскольку лента Триера делает акцент на проработках травм прошлого, то в сценарии героя Скарсгарда есть переработка детского опыта проживания в стенах, которые еще помнят самоубийство его матери, и такая терапия доверия становится своеобразной попыткой большого по меркам Скандинавии художника извлечь скрытые истины с помощью кинопленки, а не во время исповеди в церкви.
В многослойной режиссерской интерпретации возникает устойчивый хронотоп – родовой особняк, семейное гнездо для нескольких поколений, с алыми деревянными балками и прогибающимися от времени полами, одновременно служащий символом и декорацией, хранилищем радости и отчаяния, сама архитектура дома расколота надвое подобно неудачно написанному семейному портрету. Конфликт у Триера не столь очевиден, как это может показаться на первый взгляд, потому что на смену Норе главную роль Густав готов передать другой актрисе. Так появляется американская эмоциональная кинодива Рэйчел Кемп (Эль Фаннинг), она старается скопировать акцент и даже цвет волос с дочери Густава, что неминуемо ведет ее к кризису идентичности с примесью культурной апроприации. Метатеатральный размах постановщика просматривается невооруженным взглядом, когда появляются сцены внутри главных сцен, а камера Каспера Туксена запечатлевает холодный свет Осло и добавляет еще одного персонажа, вместе с минималистичной музыкой Хани Рани заставляя резонировать без прикрас скрытую скорбь проекта.
Триер готов размышлять не только о наследии и долгах прошлого, которые мы наследуем, причем не только от родителей, но и от самой истории. Он запускает хорошую динамику картины на поминках после смерти матери Норы и ее младшей сестры Агнес (Инга Ибсдоттер Лиллеос) в ситуации контролируемого традициями горя, когда в жизнь дочерей возвращается их отец с прирожденным талантом к драматизации. Срыв героини Реинсве за кулисами перед спектаклем в театре становится индикатором сильной тревоги, настолько сильной, что создает впечатление экзистенциальной шутки, когда искусство теряет терапевтическую роль или ведет к театрализованным телесным повреждениям. Поэтому «Сентиментальная ценность» разворачивает многослойную структуру воспоминаний, пуская в ход детские эссе, реконструкции, кадры и досье из концлагерей, чтобы показать, как в отдельно взятой стране могут возникнуть проблемы с исторической памятью, где на фоне теней и отчуждений из прошлого остро проступают новые смыслы и примирения в полуавтобиографическом нарративе.
Когда у Триера в отцовском сценарии Нора появляется в образе матери Густава, «Сентиментальная ценность» получает определенный разлом в нарративе, куда падает культурная чревовещательница Рэйчел, оказавшаяся неспособной справиться с аутентичностью и художественным присвоением образа, что заставляет включить сестринскую напряженность и высечь искры эмоций на фильмы папаши из прагматичного семейного уклада младшей и внутренних терзаний старшей. Постановщик иронизирует. Мастерство Стеллана Скарсгарда только подчеркивает этот семейный паноптикум, в котором ничего не подозревающий о сопутствующих его потерях отец готов снимать в ветшающем особняке и вызывать, как и многие другие режиссеры, призраков прошлого для придания правдоподобности его искусству. Так с лучшими фильмами Густава блещет амбивалентность относительно реквиема по собственному художественному наследию, не снявшему ничего за последние полтора десятка лет, и искупления за страдания бабушки Норы. Из семейных фотографий, дневниковых записей и прочих свидетелей прошлого Триер позволяет как сестрам, так и их нарциссическому отцу найти основы для примирения между разрушением и возрождением архитектурных черт особняка. Прагматизм, замешанный на эмоциональности, позволяет говорить о том, что иногда требуется не перестройка, не косметический ремонт эмоциональности или отношений, а полный снос для того, чтобы восстановить, например, семейные отношения, как это произошло у Боргов.
Режиссер исследует кинетический застой у Норы, когда страх перед сценой настолько сильный, что паника актрисы начинает напоминать наигранное зрелище, и выводит персонажа Реинсве к профессиональному выгоранию, когда даже творческое призвание оказывается запертым в тюрьму собственных амбиций и страхов. Однако под зыбкой поверхностью кризиса Триер скрывает парадоксальное стремление главной героини вернуть к себе отцовский взгляд и смешивает это с показной наивностью Густава, который становится во многом пародией на высказавшихся и выгоревших авторов благодаря длинным сценам самолюбования, самоцитированию и ворчанию в сторону кино. Благодаря постановщику зрители знакомятся не только с тонкой игрой Стеллана Скарсгарда, а получают портрет человека, который перед камерами всегда становится хитрым соблазнителем, пребывающим в блаженном неведении относительно сопутствующих эмоциональных последствий, и неуклюжим искателем прощения у дочерей.
При этом Триер находит среди этих неуравновешенных типажей и оплот прагматичности – Агнес как противопоставление хаотичной субъективности Норы, которая решает какие культурные артефакты из жизни семьи оставить, и культурный экспорт Голливуда – яркую и утонченную Рэйчел, оказавшуюся неспособной разгадать загадочную скандинавскую душу в балансе между карикатурой и сочувствием. Режиссерское молчание в фильме иногда даже тяжелее любой произнесенной фразы, невысказанные истины семьи Борг образуют постоянный подтекст, когда угрозы подозреваются, но не произносятся вслух. Вопрос о важности милосердия, заполняющего пустоту долгого молчания оказывается для Норы таким же важным, как и терапия артефактами, в которой воспоминания о сентиментальных ценностях, забытые вещи запускают сложную эмоциональность и превращают обычные предметы в талисманы памяти и скорби. Поэтому фильмом «Сентиментальная ценность» переплетаются нежность с трагедией. Лента никогда не отступает от бремени семейной травмы, позволяя расцвести состраданию в трещинах горя и оставаясь в памяти как удивительная мнемоническая алхимия, которая рассматривает творчество как способ самовыражения и как возможность единения и преодоления часто разделяющего нас молчания.
Семейная драма 2025 года «Сентиментальная ценность» режиссера и сценариста Йоакима Триера («Худший человек на свете») онлайн смотрит на возможности искусства как моста между памятью и молчанием и играет с воспоминаниями при помощи дышащего и поскрипывающего в знак протеста старого дома, погружая в атмосферу растянувшегося на десятилетия эха проблем одной артистической семьи из норвежской столицы. Работая совместно со сценаристом Эскилем Вогтом, постановщик делает главной героиней Нору Борг (Ренате Реинсве), известную театральную приму из Осло, подверженную паническим атакам, и выстраивает нарратив относительно отношений с известным отцом-кинорежиссером Густавом (Стеллан Скарсгард), который возвращается к дочери с новым фильмом для съемок и его сценарием. Поскольку лента Триера делает акцент на проработках травм прошлого, то в сценарии героя Скарсгарда есть переработка детского опыта проживания в стенах, которые еще помнят самоубийство его матери, и такая терапия доверия становится своеобразной попыткой большого по меркам Скандинавии художника извлечь скрытые истины с помощью кинопленки, а не во время исповеди в церкви. В многослойной режиссерской интерпретации возникает устойчивый хронотоп – родовой особняк, семейное гнездо для нескольких поколений, с алыми деревянными балками и прогибающимися от времени полами, одновременно служащий символом и декорацией, хранилищем радости и отчаяния, сама архитектура дома расколота надвое подобно неудачно написанному семейному портрету. Конфликт у Триера не столь очевиден, как это может показаться на первый взгляд, потому что на смену Норе главную роль Густав готов передать другой актрисе. Так появляется американская эмоциональная кинодива Рэйчел Кемп (Эль Фаннинг), она старается скопировать акцент и даже цвет волос с дочери Густава, что неминуемо ведет ее к кризису идентичности с примесью культурной апроприации. Метатеатральный размах постановщика просматривается невооруженным взглядом, когда появляются сцены внутри главных сцен, а камера Каспера Туксена запечатлевает холодный свет Осло и добавляет еще одного персонажа, вместе с минималистичной музыкой Хани Рани заставляя резонировать без прикрас скрытую скорбь проекта. Триер готов размышлять не только о наследии и долгах прошлого, которые мы наследуем, причем не только от родителей, но и от самой истории. Он запускает хорошую динамику картины на поминках после смерти матери Норы и ее младшей сестры Агнес (Инга Ибсдоттер Лиллеос) в ситуации контролируемого традициями горя, когда в жизнь дочерей возвращается их отец с прирожденным талантом к драматизации. Срыв героини Реинсве за кулисами перед спектаклем в театре становится индикатором сильной тревоги, настолько сильной, что создает впечатление экзистенциальной шутки, когда искусство теряет терапевтическую роль или ведет к театрализованным телесным повреждениям. Поэтому «Сентиментальная ценность» разворачивает многослойную структуру воспоминаний, пуская в ход детские эссе, реконструкции, кадры и досье из концлагерей, чтобы показать, как в отдельно взятой стране могут возникнуть проблемы с исторической памятью, где на фоне теней и отчуждений из прошлого остро проступают новые смыслы и примирения в полуавтобиографическом нарративе. Когда у Триера в отцовском сценарии Нора появляется в образе матери Густава, «Сентиментальная ценность» получает определенный разлом в нарративе, куда падает культурная чревовещательница Рэйчел, оказавшаяся неспособной справиться с аутентичностью и художественным присвоением образа, что заставляет включить сестринскую напряженность и высечь искры эмоций на фильмы папаши из прагматичного семейного уклада младшей и внутренних терзаний старшей. Постановщик иронизирует. Мастерство Стеллана Скарсгарда только подчеркивает этот семейный паноптикум, в котором ничего не подозревающий о сопутствующих его потерях отец готов снимать в ветшающем особняке и вызывать, как и многие другие режиссеры, призраков прошлого для придания правдоподобности его искусству. Так с лучшими фильмами Густава блещет амбивалентность относительно реквиема по собственному художественному наследию, не снявшему ничего за последние полтора десятка лет, и искупления за страдания бабушки Норы. Из семейных фотографий, дневниковых записей и прочих свидетелей прошлого Триер позволяет как сестрам, так и их нарциссическому отцу найти основы для примирения между разрушением и возрождением архитектурных черт особняка. Прагматизм, замешанный на эмоциональности, позволяет говорить о том, что иногда требуется не перестройка, не косметический ремонт эмоциональности или отношений, а полный снос для того, чтобы восстановить, например, семейные отношения, как это произошло у Боргов. Режиссер исследует кинетический застой у Норы, когда страх перед сценой настолько сильный, что паника актрисы начинает напоминать наигранное зрелище, и выводит персонажа Реинсве к профессиональному выгоранию, когда даже творческое призвание оказывается запертым в тюрьму собственных амбиций и страхов. Однако под зыбкой поверхностью кризиса Триер скрывает парадоксальное стремление главной героини вернуть к себе отцовский взгляд и смешивает это с показной наивностью Густава, который становится во многом пародией на высказавшихся и выгоревших авторов благодаря длинным сценам самолюбования, самоцитированию и ворчанию в сторону кино. Благодаря постановщику зрители знакомятся не только с тонкой игрой Стеллана Скарсгарда, а получают портрет человека, который перед камерами всегда становится хитрым соблазнителем, пребывающим в блаженном неведении относительно сопутствующих эмоциональных последствий, и неуклюжим искателем прощения у дочерей. При этом Триер находит среди этих неуравновешенных типажей и оплот прагматичности – Агнес как противопоставление хаотичной субъективности Норы, которая решает какие культурные артефакты из жизни семьи оставить, и культурный экспорт Голливуда – яркую и утонченную Рэйчел, оказавшуюся неспособной разгадать загадочную скандинавскую душу в балансе между карикатурой и сочувствием. Режиссерское молчание в фильме иногда даже тяжелее любой произнесенной фразы, невысказанные истины семьи Борг образуют постоянный подтекст, когда угрозы подозреваются, но не произносятся вслух. Вопрос о важности милосердия, заполняющего пустоту долгого молчания оказывается для Норы таким же важным, как и терапия артефактами, в которой воспоминания о сентиментальных ценностях, забытые вещи запускают сложную эмоциональность и превращают обычные предметы в талисманы памяти и скорби. Поэтому фильмом «Сентиментальная ценность» переплетаются нежность с трагедией. Лента никогда не отступает от бремени семейной травмы, позволяя расцвести состраданию в трещинах горя и оставаясь в памяти как удивительная мнемоническая алхимия, которая рассматривает творчество как способ самовыражения и как возможность единения и преодоления часто разделяющего нас молчания.