Мать и дочь – какая ужасная комбинация. Одна правда, одна ложь – и никакого прощения. Невыносимо тяжело смотреть, как родные люди обмениваются упрёками, обвинениями и обидами, что мирно дремали годами и десятилетиями, а затем изверглись тихой ночью в безмятежной шведской деревушке. Только накануне вечером приземлённая дочь Эва и её звёздная мать Шарлотта по очереди садились за фортепиано, поговорили о любви, очень мило договорились о блюде на завтрак, чтобы спустя несколько часов, во мраке северного поселения, впервые в жизни выплеснуть друг другу правду. Две взрослые женщины, две сложившиеся личности и два несчастных создания, пострадавших от пришедшей однажды в их дом нелюбви. Пришедшей и буквально отравившей воздух до такой степени, что Эва и Шарлотта стали чужими, незнакомыми беглянками от самой судьбы, ставившей каждой изощрённые подножки. Но встреча спустя 7 лет открыла источник внутри обеих героинь – чтобы Ингмар Бергман смог познакомить с ужасами депрессии по-скандинавски.
Великий режиссёр затеял «Осеннюю сонату», когда переживал не лучший, мягко говоря, период. Его, 60-летнего киноклассика, фактически выставили из родной страны, заставили творить в затрапезных норвежских павильонах, когда удалось, наконец, объединить силы с прославленной однофамилицей Ингрид, чья карьера клонилась к закату. Сюжет давил на эмоции и доводил актрису до слёз, ведь в образе высокомерной пианистки Шарлотты она узнавала саму себя – бросившую мужа и сына ради новой любви, типичную карьеристку с завышенным эго, для которой концерты, цветы и гонорары значительно важнее простого семейного уюта. Примечательно, что в гости к дочери героиня приезжает, находясь далеко не на пике – в противном случае наверняка письмо с приглашением и в руки бы не взяла! Однако рискнула, приехала, распространяя вокруг себя ароматы изысканных парфюмов и речи, преисполненные амбиций. Бедной же простушке-дочери, исполненной Лив Ульман, только и оставалось делать то, что умела она лучше всего – заботиться, не думая о себе и своём комфорте. Свою любимицу, снявшуюся у него в 8 (!) фильмах, Ингмар Бергман не пожалел до такой степени, что распорядился заплести косу бубликом и облачил в ужасные очки. Каждая деталь во внешности сельской писательницы и няни парализованной сестры призвана подчеркнуть её никчемность и ущербность в сравнении с увядающей, но всё ещё яркой матерью. Похоже, режиссёр перестарался: Ульман нагляделась на себя дурнушку и потом не снималась у него, ни много ни мало, 25 лет…
Кульминационный разговор по душам длится почти треть фильма. Откровения героинь дополняются кадрами из детства и юности Эвы. Мы видим обычную девочку, ничем не хуже тысяч своих сверстниц, которой не повезло родиться в семье женщины, не умевшей любить. Но страшней сцен из прошлого признания хозяйки дома. Как мать в порыве гнева обкорнала её чуть ли не под мальчика, как заставляла носить брекеты, как разрушила её первый брак, как изливала всю свою злость, обиды и негодование на безобидное дитя, цинично ломая психику и обрекая на безрадостное существование вместо жизни. Для полноты картины не хватает лишь изображения огромного креста за спиной Лив Ульман, но и сердце без того готово провалиться от стыда и потрясения в пятки. Вроде бы время лечит? Как бы не так! Оно купирует боль, заставляет бросить силы на решение текущих проблем, но ни от чего не избавляет, не заживляет раны, и коварно рисует в воображении детали эпохального разговора. Ссора случилась, Эва высказалась, Шарлотта ответила – и где же выход? А нет его, если люди так и остались чужими. И весь ужас осознания в том, что нет в этой истории однозначной злодейки и виновницы бед.
Женщина искусства не виновата в болезненной бесчувственности, что обрекла на боль и страдания собственную дочь. Шарлотта рассказывает об отношениях со своей матерью, о корнях той чёрствости и безразличия, с которой она привыкла относиться к Эве. Кажется, самые большие эмоции вызывает признание Шарлотты о боли, что она испытывала при родах дочерей, но обвинить героиню в дешёвой мстительности и реваншизме было бы слишком примитивно для столь авторитетного режиссёра. Нет, знаменитый богоискатель и застарелый семейный конфликт препарирует через призму страдания и перерождения во имя ближнего. Имя Эва взялось не на пустом месте – у Ингмара Бергмана к тому времени оставалось уже не так много желания преподносить мир «сквозь тусклое стекло». Для «Осенней сонаты» автор избрал более прозрачный, ясный, честный (в том числе и в демонстрации страданий) стиль с акцентом на избавление от душевных оков, но чтобы совсем не изменять себе – оставил лазейку, повесив в концовке фильма знак вопроса.
Мать и дочь – какая ужасная комбинация. Одна правда, одна ложь – и никакого прощения. Невыносимо тяжело смотреть, как родные люди обмениваются упрёками, обвинениями и обидами, что мирно дремали годами и десятилетиями, а затем изверглись тихой ночью в безмятежной шведской деревушке. Только накануне вечером приземлённая дочь Эва и её звёздная мать Шарлотта по очереди садились за фортепиано, поговорили о любви, очень мило договорились о блюде на завтрак, чтобы спустя несколько часов, во мраке северного поселения, впервые в жизни выплеснуть друг другу правду. Две взрослые женщины, две сложившиеся личности и два несчастных создания, пострадавших от пришедшей однажды в их дом нелюбви. Пришедшей и буквально отравившей воздух до такой степени, что Эва и Шарлотта стали чужими, незнакомыми беглянками от самой судьбы, ставившей каждой изощрённые подножки. Но встреча спустя 7 лет открыла источник внутри обеих героинь – чтобы Ингмар Бергман смог познакомить с ужасами депрессии по-скандинавски. Великий режиссёр затеял «Осеннюю сонату», когда переживал не лучший, мягко говоря, период. Его, 60-летнего киноклассика, фактически выставили из родной страны, заставили творить в затрапезных норвежских павильонах, когда удалось, наконец, объединить силы с прославленной однофамилицей Ингрид, чья карьера клонилась к закату. Сюжет давил на эмоции и доводил актрису до слёз, ведь в образе высокомерной пианистки Шарлотты она узнавала саму себя – бросившую мужа и сына ради новой любви, типичную карьеристку с завышенным эго, для которой концерты, цветы и гонорары значительно важнее простого семейного уюта. Примечательно, что в гости к дочери героиня приезжает, находясь далеко не на пике – в противном случае наверняка письмо с приглашением и в руки бы не взяла! Однако рискнула, приехала, распространяя вокруг себя ароматы изысканных парфюмов и речи, преисполненные амбиций. Бедной же простушке-дочери, исполненной Лив Ульман, только и оставалось делать то, что умела она лучше всего – заботиться, не думая о себе и своём комфорте. Свою любимицу, снявшуюся у него в 8 (!) фильмах, Ингмар Бергман не пожалел до такой степени, что распорядился заплести косу бубликом и облачил в ужасные очки. Каждая деталь во внешности сельской писательницы и няни парализованной сестры призвана подчеркнуть её никчемность и ущербность в сравнении с увядающей, но всё ещё яркой матерью. Похоже, режиссёр перестарался: Ульман нагляделась на себя дурнушку и потом не снималась у него, ни много ни мало, 25 лет… Кульминационный разговор по душам длится почти треть фильма. Откровения героинь дополняются кадрами из детства и юности Эвы. Мы видим обычную девочку, ничем не хуже тысяч своих сверстниц, которой не повезло родиться в семье женщины, не умевшей любить. Но страшней сцен из прошлого признания хозяйки дома. Как мать в порыве гнева обкорнала её чуть ли не под мальчика, как заставляла носить брекеты, как разрушила её первый брак, как изливала всю свою злость, обиды и негодование на безобидное дитя, цинично ломая психику и обрекая на безрадостное существование вместо жизни. Для полноты картины не хватает лишь изображения огромного креста за спиной Лив Ульман, но и сердце без того готово провалиться от стыда и потрясения в пятки. Вроде бы время лечит? Как бы не так! Оно купирует боль, заставляет бросить силы на решение текущих проблем, но ни от чего не избавляет, не заживляет раны, и коварно рисует в воображении детали эпохального разговора. Ссора случилась, Эва высказалась, Шарлотта ответила – и где же выход? А нет его, если люди так и остались чужими. И весь ужас осознания в том, что нет в этой истории однозначной злодейки и виновницы бед. Женщина искусства не виновата в болезненной бесчувственности, что обрекла на боль и страдания собственную дочь. Шарлотта рассказывает об отношениях со своей матерью, о корнях той чёрствости и безразличия, с которой она привыкла относиться к Эве. Кажется, самые большие эмоции вызывает признание Шарлотты о боли, что она испытывала при родах дочерей, но обвинить героиню в дешёвой мстительности и реваншизме было бы слишком примитивно для столь авторитетного режиссёра. Нет, знаменитый богоискатель и застарелый семейный конфликт препарирует через призму страдания и перерождения во имя ближнего. Имя Эва взялось не на пустом месте – у Ингмара Бергмана к тому времени оставалось уже не так много желания преподносить мир «сквозь тусклое стекло». Для «Осенней сонаты» автор избрал более прозрачный, ясный, честный (в том числе и в демонстрации страданий) стиль с акцентом на избавление от душевных оков, но чтобы совсем не изменять себе – оставил лазейку, повесив в концовке фильма знак вопроса.