Первая любовь… Это Тургенев, помните? И Пушкин, и Шекспир, и «Вам и не снилось». Всё, что уже сказано. Всё, что можно слушать бесконечно. Какими бы приметами ни проступало время на улицах/лицах, юные сердца всё так же просто открываются надежде. Увидел ли Андрей Зайцев её солнечных зайчиков в окнах бесконечных, одинаковых многоэтажек или пошёл по стопам Валерии Гай Германики?
На первый взгляд, перед нами всё те же спальные районы, где в магазинах продают пиво несовершеннолетним, где улицы регулируются «настоящими пацанами», где из окон смотрят одинаковые обрюзгшие лица, не понимающие, как они дошли до жизни такой. Здесь учителя наливают себе портвейн из-под парты – или выходят из себя и бросаются мелом. Здесь родители не знают, как разговаривать с детьми, и не понимают, что воспитывают, прежде всего, примером. Здесь подростки – в свои многообещающие четырнадцать с плюсом – думают лишь о ближайшей дискотеке в актовом зале и о том, как понравиться друг другу. Впрочем, режиссёр не сгущает краски и не вопрошает патетически, куда катится мир. Весь этот прогнивший быт для него – лишь декорации, в которых приходится работать. Как турецкий ковёр на стене, который нельзя просто снять и сжечь – без капитального ремонта.
Благие намерения показать «разумное-доброе-вечное», возникающее вопреки душному существованию в однотипных квартирах, в фильме чувствуются. Герои, в основном, молчат – и оттого кажется, что вынашивают в себе мысль. Зайцев чётко ловит их ещё детские, наивные взгляды; без лишней эротики демонстрирует первые прикосновения. Типичные ситуации, предсказуемое развитие событий помогают сблизиться с персонажами, представить/вспомнить себя на их месте. Большую половину повествования ждёшь, что сейчас волна накроет с головой – и влюбишься вместе с ними, закружишься по комнате, засмеёшься в неожиданном всплеске счастья.
Этого, однако, так и не происходит. И не потому, что девочка оказалась слишком готовой на всё в свои четырнадцать лет, а мальчик даже не носил ей портфель. Дело всё в том, что режиссёр – стремясь создать некий «шаблон» первой любви – забыл, что чувство это крайне индивидуально. Лёша и Вика получились совершенно безликими, неживыми, словно профильные фотографии в социальных сетях. У них нет никаких особенностей поведения, милых черт, стремлений или интересов. Их молчание, интригующее в начале картины, под конец оказывается лишь немой пустотой. Им нечего сказать друг другу, и оттого кажется, что их отношения исчерпываются пресловутой надписью на заборе.
Лёша + Вика, обведённые в сердечко. Ржавая татуировка на коже времени, мозолящая глаз своей неизбывной глупостью даже после того, как пятна крови с постельного белья отстираны, и статусы в интернете восстановлены до «В активном поиске». Нет, не любовь это, даже не первая. Просто что-то очень банальное, спутанное с движением сердца по неопытности… И если какому-нибудь подмосковному Лёше и Вике это ещё можно простить, то от сорокалетнего режиссёра явно ожидалось большего.
Первая любовь… Это Тургенев, помните? И Пушкин, и Шекспир, и «Вам и не снилось». Всё, что уже сказано. Всё, что можно слушать бесконечно. Какими бы приметами ни проступало время на улицах/лицах, юные сердца всё так же просто открываются надежде. Увидел ли Андрей Зайцев её солнечных зайчиков в окнах бесконечных, одинаковых многоэтажек или пошёл по стопам Валерии Гай Германики? На первый взгляд, перед нами всё те же спальные районы, где в магазинах продают пиво несовершеннолетним, где улицы регулируются «настоящими пацанами», где из окон смотрят одинаковые обрюзгшие лица, не понимающие, как они дошли до жизни такой. Здесь учителя наливают себе портвейн из-под парты – или выходят из себя и бросаются мелом. Здесь родители не знают, как разговаривать с детьми, и не понимают, что воспитывают, прежде всего, примером. Здесь подростки – в свои многообещающие четырнадцать с плюсом – думают лишь о ближайшей дискотеке в актовом зале и о том, как понравиться друг другу. Впрочем, режиссёр не сгущает краски и не вопрошает патетически, куда катится мир. Весь этот прогнивший быт для него – лишь декорации, в которых приходится работать. Как турецкий ковёр на стене, который нельзя просто снять и сжечь – без капитального ремонта. Благие намерения показать «разумное-доброе-вечное», возникающее вопреки душному существованию в однотипных квартирах, в фильме чувствуются. Герои, в основном, молчат – и оттого кажется, что вынашивают в себе мысль. Зайцев чётко ловит их ещё детские, наивные взгляды; без лишней эротики демонстрирует первые прикосновения. Типичные ситуации, предсказуемое развитие событий помогают сблизиться с персонажами, представить/вспомнить себя на их месте. Большую половину повествования ждёшь, что сейчас волна накроет с головой – и влюбишься вместе с ними, закружишься по комнате, засмеёшься в неожиданном всплеске счастья. Этого, однако, так и не происходит. И не потому, что девочка оказалась слишком готовой на всё в свои четырнадцать лет, а мальчик даже не носил ей портфель. Дело всё в том, что режиссёр – стремясь создать некий «шаблон» первой любви – забыл, что чувство это крайне индивидуально. Лёша и Вика получились совершенно безликими, неживыми, словно профильные фотографии в социальных сетях. У них нет никаких особенностей поведения, милых черт, стремлений или интересов. Их молчание, интригующее в начале картины, под конец оказывается лишь немой пустотой. Им нечего сказать друг другу, и оттого кажется, что их отношения исчерпываются пресловутой надписью на заборе. Лёша + Вика, обведённые в сердечко. Ржавая татуировка на коже времени, мозолящая глаз своей неизбывной глупостью даже после того, как пятна крови с постельного белья отстираны, и статусы в интернете восстановлены до «В активном поиске». Нет, не любовь это, даже не первая. Просто что-то очень банальное, спутанное с движением сердца по неопытности… И если какому-нибудь подмосковному Лёше и Вике это ещё можно простить, то от сорокалетнего режиссёра явно ожидалось большего.