Да он же будто снят одним дублем! Да, ну и что с того? Иньярриту уже использовал этот эффект в своём «Бёрдмене», собравшем целую обойму Оскаров, что, очевидно, не могло пройти мимо Сэма Мендеса, чувствовавшего себя ничуть не хуже товарища по профессии, давая ответ на успех коллеги в очередном обращении к теме Первой Мировой, значительно упростив свою задачу локализацией истории внутри одного поручения, отданного командованием двум связным, чтобы остановить готовую стартовать кровавую молотилку.
Сойдясь клином на порученцах, свет ведёт их по полям и траншеям, сквозь взрывную волну и свинцовый ветер, скрывающие от глаз изъяны маловыразительного сюжета с обесцвеченными главными героями, которые, вроде бы есть, а вроде бы их и нет, вроде живые, а вроде безжизненные — всё оттого, что Мендес припал к одномоментному действию, исключающему любые оглядки в прошлое или разговоры по душам — так хитро он уходит в сторону от психологических тонкостей и духовных материй, оправдывая свою хитрость банальной уловкой — «Время не ждёт!».
Поэтому, не расцветая драмой, фильм представляется капризом мастера, показывающего не сложность драматургии, глубину чувств или стержневое упорство бойцов, но исключительное искусство постановщика, что было бы просто здорово, если бы не убивало первого, лишая фильм человеческого измерения, разрушенного батальным расчётом Мендеса, у которого, как ни странно, война, по известному принципу, списывает всё, что можно было бы поставить ему в упрёк, поскольку только она впечатляюще гремит у него в полную силу, определяя «1917» экспонатом музея режиссёрской славы, призом за индивидуализм, ставший врагом совершенства.
Да он же будто снят одним дублем! Да, ну и что с того? Иньярриту уже использовал этот эффект в своём «Бёрдмене», собравшем целую обойму Оскаров, что, очевидно, не могло пройти мимо Сэма Мендеса, чувствовавшего себя ничуть не хуже товарища по профессии, давая ответ на успех коллеги в очередном обращении к теме Первой Мировой, значительно упростив свою задачу локализацией истории внутри одного поручения, отданного командованием двум связным, чтобы остановить готовую стартовать кровавую молотилку. Сойдясь клином на порученцах, свет ведёт их по полям и траншеям, сквозь взрывную волну и свинцовый ветер, скрывающие от глаз изъяны маловыразительного сюжета с обесцвеченными главными героями, которые, вроде бы есть, а вроде бы их и нет, вроде живые, а вроде безжизненные — всё оттого, что Мендес припал к одномоментному действию, исключающему любые оглядки в прошлое или разговоры по душам — так хитро он уходит в сторону от психологических тонкостей и духовных материй, оправдывая свою хитрость банальной уловкой — «Время не ждёт!». Поэтому, не расцветая драмой, фильм представляется капризом мастера, показывающего не сложность драматургии, глубину чувств или стержневое упорство бойцов, но исключительное искусство постановщика, что было бы просто здорово, если бы не убивало первого, лишая фильм человеческого измерения, разрушенного батальным расчётом Мендеса, у которого, как ни странно, война, по известному принципу, списывает всё, что можно было бы поставить ему в упрёк, поскольку только она впечатляюще гремит у него в полную силу, определяя «1917» экспонатом музея режиссёрской славы, призом за индивидуализм, ставший врагом совершенства.