Наверно, не случайно вспомнились при просмотре нового российского фильма «Воскресенье» Светланы Проскуриной строчки из стихотворения «Элегия» Юрия Левитанского: «Рубите вишнёвый сад! Рубите! Он исторически обречён». И дело не только в том, что по ходу развития действия этой ленты главный герой Дмитрий Терехов, крупный чиновник из мэрии провинциального города, вынужден разбираться с протестующими жителями, которые не согласны с вырубкой деревьев в местном парке ради обустройства велодорожки и спортивной площадки. В лучших моментах картины Проскуриной, к сожалению, неровной и порою неточно смонтированной, что особенно относится к её финалу, когда режиссёр словно напрочь забывает о существовании своего основного персонажа, всё-таки есть удивительное ощущение некой печальной элегии, вполне чеховской по настроению.
Вроде бы ничего важного не происходит - как говорится, «люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни». И это касается не одной лишь сцены застолья на праздновании дня рождения у Кочергиных, куда не без опоздания заскочил на короткое время Терехов, вечно занятый другими делами - городскими или семейными, которые ему даже больше в тягость, нежели чиновничья текучка. В почти не прослушивающемся задушевном разговоре двух сестёр, сидящих у какого-то водоёма в предвечернем умиротворении, к которым потом присоединяется Маша, дочь именинницы, незадолго до этого с затаённой болью пытавшаяся поговорить с Димой, с коим у неё, по всей видимости, мучительно долгий и бесперспективный роман, тоже чувствуется нечто давнее, практически утраченное, ностальгически безвозвратное. Будто мы перенеслись на несколько мгновений назад, более чем на сто лет, в самое начало ХХ века - и всё то же продолжает волновать и тревожить мятущиеся души, которым нет никакого покоя в наступающие неотвратимо и безжалостно, обречённые для многих времена.
Довольно неудачное начало фильма, где появляется другая любовница городского чиновника, затем даже пытающаяся покончить с собой из-за неведомой тоски по чему-то несбывшемуся, как и ряд иных эпизодов из личной и общественной жизни человека, облечённого немалой властью, пусть и по местным меркам, который не очень-то внушает нам доверие (а кто-то из жителей города открыто ненавидит его), постепенно сменяются по своей тональности на вполне проникновенные сцены, вызывающие вообще сочувствие к главному герою, получившему послание с угрозой: «Скоро умрёшь». Как бы отрицательное обаяние актёра Алексея Верткова тут работает на этот образ всё же глубоко несчастного человека, запутавшегося в собственных ипостасях и фигурально потерявшегося ещё до того, как это на самом деле произойдёт ближе к финалу, когда участники важного совещания у мэра нигде не могут найти Дмитрия Терехова, который после стычки с двумя подростками и утраты мобильного телефона будто лишился своей привычной идентичности, но заново возвращён к жизни (можно сказать - воскрешён), совсем не ясной для него. Наверно, и надо было заканчивать ленту на этой «вопросительной ноте», когда в кадре будто повисает на два-три десятка секунд молчание, и всякие слова оказываются ненужными. Здесь впервые, возможно, герой ощущает самого себя, как он есть.
Наверно, не случайно вспомнились при просмотре нового российского фильма «Воскресенье» Светланы Проскуриной строчки из стихотворения «Элегия» Юрия Левитанского: «Рубите вишнёвый сад! Рубите! Он исторически обречён». И дело не только в том, что по ходу развития действия этой ленты главный герой Дмитрий Терехов, крупный чиновник из мэрии провинциального города, вынужден разбираться с протестующими жителями, которые не согласны с вырубкой деревьев в местном парке ради обустройства велодорожки и спортивной площадки. В лучших моментах картины Проскуриной, к сожалению, неровной и порою неточно смонтированной, что особенно относится к её финалу, когда режиссёр словно напрочь забывает о существовании своего основного персонажа, всё-таки есть удивительное ощущение некой печальной элегии, вполне чеховской по настроению. Вроде бы ничего важного не происходит - как говорится, «люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни». И это касается не одной лишь сцены застолья на праздновании дня рождения у Кочергиных, куда не без опоздания заскочил на короткое время Терехов, вечно занятый другими делами - городскими или семейными, которые ему даже больше в тягость, нежели чиновничья текучка. В почти не прослушивающемся задушевном разговоре двух сестёр, сидящих у какого-то водоёма в предвечернем умиротворении, к которым потом присоединяется Маша, дочь именинницы, незадолго до этого с затаённой болью пытавшаяся поговорить с Димой, с коим у неё, по всей видимости, мучительно долгий и бесперспективный роман, тоже чувствуется нечто давнее, практически утраченное, ностальгически безвозвратное. Будто мы перенеслись на несколько мгновений назад, более чем на сто лет, в самое начало ХХ века - и всё то же продолжает волновать и тревожить мятущиеся души, которым нет никакого покоя в наступающие неотвратимо и безжалостно, обречённые для многих времена. Довольно неудачное начало фильма, где появляется другая любовница городского чиновника, затем даже пытающаяся покончить с собой из-за неведомой тоски по чему-то несбывшемуся, как и ряд иных эпизодов из личной и общественной жизни человека, облечённого немалой властью, пусть и по местным меркам, который не очень-то внушает нам доверие (а кто-то из жителей города открыто ненавидит его), постепенно сменяются по своей тональности на вполне проникновенные сцены, вызывающие вообще сочувствие к главному герою, получившему послание с угрозой: «Скоро умрёшь». Как бы отрицательное обаяние актёра Алексея Верткова тут работает на этот образ всё же глубоко несчастного человека, запутавшегося в собственных ипостасях и фигурально потерявшегося ещё до того, как это на самом деле произойдёт ближе к финалу, когда участники важного совещания у мэра нигде не могут найти Дмитрия Терехова, который после стычки с двумя подростками и утраты мобильного телефона будто лишился своей привычной идентичности, но заново возвращён к жизни (можно сказать - воскрешён), совсем не ясной для него. Наверно, и надо было заканчивать ленту на этой «вопросительной ноте», когда в кадре будто повисает на два-три десятка секунд молчание, и всякие слова оказываются ненужными. Здесь впервые, возможно, герой ощущает самого себя, как он есть.